Глубоко в чащобе, куда не ведут обычные тропы, притаилось поселение, из которого нет возврата. Оно не отмечено на картах, и те, кто случайно ступает на его мощеные булыжником улочки, уже не могут повернуть назад. Дорога, что привела сюда, бесследно исчезает, растворяясь в густой хвое и вековых стволах.
Днем здесь царит призрачная, хрупкая нормальность. Новые обитатели, а их число медленно растет, пытаются обустроить жизнь. Они ремонтируют старые дома с покосившимися ставнями, разбивают огороды на скудной каменистой почве, обмениваются скудными припасами. Всеми помыслами они одержимы одной целью — найти лазейку, слабое место в невидимой ограде, что держит их в плену. Идут на разведку в лес, изучают старые записи, оставленные предыдущими поколениями пленников, шепчутся о возможных выходах. Но каждый поиск заканчивается одинаково — непроходимой стеной деревьев, петляющей тропой, ведущей обратно на центральную площадь, или чувством глухой, беспричинной паники, заставляющей бежать назад, к дымящимся трубам домов.
Солнце здесь садится стремительно, будто проваливаясь за край мира. И с последним лучом угасает всякая надежда на обыденность. Воздух стынет, наполняясь запахом прелой листвы и сырой земли. Из чащи доносятся звуки — не ломающихся веток, а тихих, влажных шагов, скользящих по мху. Они приходят с наступлением тьмы. Лесные жители. Их не видят в лицо, лишь угадывают движение в глубоких тенях между домами, слышат негромкое, прерывистое дыхание у самой двери. Они не ломают запоры, но их присутствие просачивается внутрь сквозь щели, леденит кровь, наполняет сны кошмарами. Ночью в городе не горит свет — его привлекает внимание. Все сидят по подвалам и чердакам, затаив дыхание, молясь о рассвете.
Так течет время в этом месте, измеряемое не днями, а циклами надежды и ужаса. Одни смиряются, строя свою вечность среди тихих улиц. Другие продолжают искать выход, чья цена с каждым днем становится все страшнее. А лес вокруг лишь глубже смыкает свои ветви, храня тайну города, который стал ловушкой для заблудших душ.
