Весна 1943-го. Война, кажется, впиталась в самую землю, в каждый клочок опаленной травы. Недалеко от сожженной деревни, в овраге, где ветер шелестел обрывками колючей проволоки, шестнадцатилетний Флёра искал что-нибудь полезное. Металлический скрежет, знакомый и зловещий, раздался под ногой. Он отбросил в сторону проржавевшую пулемётную ленту, раздвинул осколки разбитой каски. И вот он — карабин. Не новый, со следами боя на прикладе, но целый. Холод металла обжёг ладони, но это был жгуч, дающий силу.
Он долго сидел на корточках, сжимая находку. От деревни остались печные трубы, как чёрные пальцы, указующие в небо. Здесь, дома, его уже ничего не держало. Мысль, зреющая давно, оформилась в твёрдое решение. Лес. Там, в густой чаще за болотами, по слухам, держались свои. Партизаны.
Путь предстоял неблизкий и опасный. Нужно было избегать дорог, наткнуться на патруль — верная смерть. Флёра завернул карабин в обрывок плащ-палатки, тщательно замаскировав его форму. Последний раз оглядел знакомый с детства овраг, теперь ставший братской могилой для вещей и, наверное, для людей. Повернулся и шагнул в сторону тёмной полосы леса на горизонте.
Шёл осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Ночь застала его у края большого болота. Пришлось идти по кочкам, проваливаясь по колено в липкую, холодную жижу. Карабин тянул плечо, но эта тяжесть была желанной. Она означала, что он не безоружен, что может дать отпор.
На рассвете, уже в чаще, он наткнулся на следы — не звериные, человеческие. Обрывки гильз у подножия сосны, тлеющие угольки небольшого костра, аккуратно засыпанные золой. Кто-то был здесь недавно и старался не выдавать своего присутствия. Сердце заколотилось чаще. Это могли быть и свои, и чужие.
Флёра залёг в молодом ельнике, решив переждать день и наблюдать. Солнце пробивалось сквозь хвою пятнами. Тишину леса нарушал только стук дятла да далёкий гул, возможно, с фронта. И вот, ближе к вечеру, он их увидел. Трое. Одетые в смесь гражданской и военной формы, с винтовками за плечами. Они двигались бесшумно, опытным взглядом окидывая местность. Один из них, седой, с обветренным лицом, сделал едва заметный знак рукой, и все трое замерли, будто влившись в стволы деревьев.
Это были они. Партизаны. Флёра глубоко вдохнул, сглотнул комок в горле. Медленно, стараясь не делать резких движений, он поднялся во весь рост, держа карабин в опущенных руках, чтобы было видно — он не целится. Сухие ветки хрустнули под ногой. Три ствола мгновенно развернулись в его сторону.
— Свой! — хрипло, не своим голосом, крикнул Флёра. — Я из-под Гремячки. С оружием.
Седой партизан, не опуская винтовки, медленно приблизился. Его глаза, цвета стальной щетины, оценивающе скользнули по лицу подростка, по замотанному карабину, по рваной обуви.
— Гремячка сгорела ещё осенью, — глухо произнёс седой. — Ты откуда здесь?
— Выжил. В лесу, — коротко ответил Флёра. — Нашёл это. Хочу воевать.
Партизан ещё мгновение изучал его, затем кивнул своему напарнику. Тот быстро и ловко обыскал Флёру.
— Чисто. И карабин в порядке.
Седой опустил винтовку. В его взгляде уже не было прежней жёсткой подозрительности, лишь усталая серьёзность.
— Фамилия?
— Михеев. Флёра.
— Ну что ж, Михеев, — старик махнул головой вглубь леса. — Пойдёшь с нами. Там разберутся. Только запомни: здесь закон один — слушайся старших и не геройствуй зря. Понял?
Флёра лишь кивнул, сжимая в потных ладонях ложе своего карабина. Этот путь, начавшийся в ржавом овраге среди следов войны, привёл его к новому порогу. Страх остался позади, его сменило другое чувство — холодная, сосредоточенная решимость. Он шагнул вслед за уходящими в лесную чащу фигурами, чтобы продолжить бой.
